И всё прочее - прочь!
Идти по паркету мимо письменного стола и задевать рукою бумажные листы, исписанные прочим. Только что отпустив ту руку и войдя в прочее, уже застонать от желания вновь броситься прочь от прочего к той руке. И вот так идти вдоль письменного стола, задыхаясь, потому что та рука сжимает всё пространство и всё время в краткий, но единственный, новый, но вечный миг. Миг пресыщения ожиданием, миг нестерпимой боли отсутствия, разъединения, миг, внутри которого окружающие плоскости дробятся, смешиваются, вращаются и, наконец, в этом вращении сливаются в один вязкий пёстрый круговорот неопределённого цвета, воронкой сходящийся к единственному уцелевшему где-то на задворках сознания пятну предмета, принадлежавшего прежнему быту…

  Жест из природы «Хвать». Длинное «Ммнну-у-у-у-у - ммнну-у-у-у-у». Три. Пять. Ноль. Шестьдесят девять. Сорок дв… Ах, сбой! Больно палец. Нажать, утопить. Как славно: «У-то-пить…» Жалостливо: «Ну. Ну. Ну…» У-то-пить, пауза. «Ммнну-у-у…» Триста пятьдесят. Шесть. Девять. Сорок два. Оттуда, без ничего: «Да».
- Солнце? Я.
- Как ты?! А я плохо.
- Хочешь, я сейчас?
- !
- Я сейчас.

  И броситься в чёрный плащ. Плащ в ответ «всших» по левой руке. И - прочь.
  Уже автобусно, под горячий и душный запах бензина, подумать:
- Что-то было необычное в его интонации. Обычно я его хвать, он мне: «Мммнну-у-у-у…» Потом цифры. Потом опять он. Или «Ммннуу. Ммннуу»,- раза три-четыре, или «Ну. Ну. Ну» - пока мне не надоест. А тут он ничего сказать не успел, и сразу она: «Да». Ах, вот оно что!
Здесь «Ффсспшшух. Кгн… Следующая остановка…» Наружу. И уже внеавтобусно осмыслить факт абсолютного сжатия времени и пространства до полного слияния желаний.
Я: Триста пятьдесят. Шесть. Девять. Сорок два.
Она: Двести шестьдесят восемь. Три. Девять. Шесть. Один.
ОДНОВРЕМЕННО.
И из распахнутого в изумлении рта телефонного зуммера не успевает вылететь ни  единого звука. И чистое «Да». Соль-бемоль первой октавы. Соль-бемоль - абсолютное звуковое воплощение боли. «Соль-бемоль», - читай «Боль!»

Хорошо придумано это метро. Путь сквозь мрак. Встать лицом к черноте и увидеть себя. Словно войти в себя с чёрного хода, откуда никому входить нельзя. Сумрачный ускользающий отпечаток в тоннельной тьме, бегущий куда-то вместе с поездом. Обратная, теневая сторона меня, невидимая при свете дня, но очевидная здесь по пути сквозь мрак. Чёрное на чёрном.
И неловко взглянуть на это фото. А уж тем более не хочется, чтобы кто-нибудь другой разглядел. И глаза: влево-вправо. Видит кто-нибудь или можно быть спокойным? Влево-вправо. Влево-вправо. И снова - в себя. Ах, Боже мой! Пропал. Нет меня. Где же? Вот. Снова появился. Это свет постороннего тоннельного фонаря смыл мою чёрную фотографию на несколько секунд, засветил. Но фонарь позади, и в живительном мраке вновь проступаю я. Так начинается игра. Число фонарей отлично от единицы и, по мере увеличения количества пройденного мрака, тоже возрастает. То я здесь, то меня нет. И каждый раз перед моим исчезновением что-то съёживается внутри меня и вздыхает после нового проявления снимка. Но дыхание это неровно. Каждый последующий вздох всё просторнее, всё слаще, точно фонарный свет, потешаясь над моей тенью, мимоходом смывает что-то и с меня самого - крошечные частицы прилипшего мрака. И я всё легче, всё тоньше, всё прозрачней. И вот, наконец, последний фонарь вспыхивает торжествующе и уже не гаснет впредь. Побеждённый мрак стонет в унисон со скрипом колёс поезда, замедляющего ход, и я трогаюсь прочь, совсем светлый, совсем прозрачный, почти неразличимый в потоке света. И плыву, почти не касаясь опор, почти повисая среди воздуха, ничем не обременённый, с почти погасшей памятью, привязанный к окружающему только одним знакомым звуком. Это внутри меня «пЫх-пых, пЫх-пых, пЫх-пых». И если маяк существует, чтобы давать покой плывущим, мол «не бойтесь, я здесь, я помню про вас», - то там, внутри меня, - маяк. Вспыхнул-погас, вспыхнул-погас. И покойно. И светло. Что-то зыбкое, нездешнее лежит в руке. Присматриваюсь. Тоже рука. Рука в руке. Как мудро. Высшая форма касания. Чего ещё? Плывём. Она такая же, отмытая светом, рядом со мной, тоже чистым, и почти синхронное «пЫх-пых», чуть торопящееся у неё, чуть отстающее у меня. И глядя друг сквозь друга, вдвоём - прочь.

  Вдруг - уголь. Тем более неожиданный, что прежде была пастель. Мы двое, высветленные белёсо-желтоватым и почти прозрачные, вступаем в новый мрак, на этот раз никем не выстроенный, никому не подвластный, великий и бесконечный, наречённый густым, как кипящая смоль, именем Ночь. Она, властительная, окутывает нас, входящих, своим бархатным веществом, и по краям наших сближенных тел возникает остроточёный чёрный контур - граница соприкосновения с мраком. И, очерченные углем, мы проскальзываем в распахнутые ворота Ночи, чуть ёжась от холодности разлитой повсюду неизвестности, непредсказуемости.

  Город, среди которого мы оказались во власти Ночи, возведён близ моря. Оно, холодное и неласковое, касается берегов города одной из любимых своих частей - заливом.
- Куда мы? - спросил я.
- К морю, - ответила.
И пошли.

  Это долгий и томительно великолепный путь, пролегающий между блаженством и страхом. Страхом мрака, страхом вероломства непрошенных участников Ночи, страхом безумства близости двоих и блаженства этой близости, благословляющего таинственным знаком медленные касания губами, раздвоенные шуршащие шаги по картавому гравию, жадное и жаркое дыхание, музыка которого, пробуждающая древнюю и вечную муку притяжения тел, полна синкоп и странных пауз, рождённых чрезмерностью взаимного смысла, наполняющего избранную Ночь.

  В зоне касания с морем город этот необычаен. Я редко бывал здесь днём и никогда - Ночью. И, наконец, пришёл.
Если то, что сначала заставило меня бесконечно замедлить шаги, а затем и вовсе приковало к случайному месту среди камней, назвать удивлением чужеземца, попавшего в неизвестную страну, то это не будет вполне точным определением рода моего смятения.

  Фантастическая Ночь, развесившая высоко в воздухе мерцающие огни и выкатившая в самый центр неба сизо-лиловый блин, сотворила из всего, что располагалось внизу, невиданное царство, скорее древнее, нежели существующее ныне.
Серый гранит, залитый веществом, источаемым ночными светилами, начисто утратил обычную свою форму, и ступени, парапеты, площадки, из него высеченные, словно перестроились в таинственном древнеегипетском порядке, образовав не то пирамиды, не то полуразрушенные древние храмы, покинутые людьми, уснувшими навеки. Невероятность окружающего довершалась бешенством ветра, терпкого на вкус, и абсолютностью повисшей тишины между его порывами, нарушаемой только невнятным бормотанием ещё далёко моря, таким постоянным, что и его можно было принять за род тишины.
И в это нездешнее, несуществующее, неправдоподобное государство Ночи вошли двое, вымазанные изнутри пастелью собственного света и очерченные снаружи углем окружающего мрака.
  Двое спрятались от ветра, пробежав вниз по шершавым невысоким ступеням и отгородившись такими же шершавыми и невысокими стенами.
  И медленно-медленно, в такт шелесту пока только воображаемых волн, к этим двоим подошла Жуть.
- Идём к воде? - спросил.
- А тебе не страшно? Здесь и убивают?
- Так не хочешь?
- Не знаю. Как ты.
- Не страшно. Не знаю.
И жадно прильнуть друг к другу, смешивая желание и страх, стараясь одним вытеснить другое. Что - чем? В этой нестерпимой путанице ловить взгляд и руку и замирать, как умирать, как гибнуть, обрушиваясь на дно мрака.
- Так к морю?
- И да.

  И недолгая дорога, бесконечная дорога. Каждый случайный звук вовне (трава под ветром, камень под стопой) сильно ударяет по перетянутой струне, спрятанной внутри тела, заставляя челюсти плясать.
И вот люди. Слева стоят двое тёмных. А впереди и внизу - вода. Её ещё не видно. Гранитная набережная укрыла то, что, может быть, уже и не будет увидено никогда. Разгорячённый воздух, выдыхаемый наружу, подхватываемый холодным мраком и обращающийся в туман, мешает видеть двоих слева. Ах, да. Двое мужчин. Стоят и качаются. И в девятнадцати больших шагах от них ещё двое нас, вросших во мрак и в песок, невидимых из-за желания быть невидимыми.
Страшно разливается вокруг скупой свет ночного неба и нарочно медленно, издеваясь над зрением, помогает различить в силуэтах двоих слева гранитные столбики, поставленные незачем, бездарно воткнутые в песок в девятнадцати больших шагах от нас, упавших друг другу на плечи и молчащих.
И до моря ровно два движения - одной ногой и другой, вернее, двумя одними ногами и двумя другими. И эти ноги не идут.
Наконец, два существа, сжавшись уже почти в одно, совершают эти вязкие ненужные движения и рассыпаются надвое, вскрикнув.

  Поле неровного гранита, залитого лунным инеем, внезапно обрывается, будто заворачиваясь внутрь себя, и оставляет остроотточенный край, за которым, всхлипывая и бормоча, копошится отвратительная маслянисто-чёрная масса сгущенного мрака. Её тупые, жалкие движения лишены какого бы то ни было внятного ритма, и нельзя поверить, что под ногами лежит море, вода. Что-то необычайно живое видится в этом колыхании, словно огромный и могучий организм великолепного чудовища раздавлен, смят, разорван на куски, перемешанные и выброшенные вниз. И вот теперь эти ломти чёрного мяса, как отвратительные липкие щупальца, пытаются в своей бесконечной агонии дотянуться до наших ног, ухватиться за них, потащить и вырвать нас из объятий избранной друг для друга Ночи.
Что-то лукавое, нечистое есть в этом колыхании, вызывающее и страх, и тошноту. И двое стоят над бездной копошащейся мерзости, стоят отдельно, не двигаясь, не имея никакой возможности оторваться от отвратительного зрелища. И жуткое, чёрное, блестящее месиво дышит удушливыми испарениями, отравляя и одурманивая, притягивает и отталкивает одновременно, и странные двое, не помня уже ни о чём, словно повисают где-то посреди пространства, в плоскости над морем и молчат. И это не длится, потому что времени уже нет. Оно рассыпалось за ненадобностью. Только жалкое «пЫх-пых» внутри каждого из двоих ещё напоминает о существовании иного движения.
И, может быть, исключительно благодаря этому приглушённому пыхтению, двое, наконец, словно просыпаясь, принимаются пятиться, постепенно отрываясь взглядом от навязчивой картины и вовсе теряя её из виду. Потом, повернувшись к морю спиной, всё так же медленно, молча, раздельно уходят сквозь Ночь. Прочь.

  И уже оставив далеко позади и море, и страх, и странный город, и свои следы в нём, двое, став друг против друга, говорят о чём-то.
- Холодно. Дай руку, - она.
- Нет. Не надо ничего, - он.
- Что с тобой, что случилось? Ну, иди ко мне.
- Нет. Не надо ничего. Я пойду.
- Куда?
- Прочь.

  И сказавший это он, я бегу по сухому холодному асфальту. Бегу прочь, через силу вдыхая ночной воздух, который всё гуще, всё плотнее, липнет к рукам, мешает двигаться, тяжелит руки, ноги, и, наконец, я уже не бегу, а плыву среди маслянистого тёмного месива, с трудом удерживаясь выше него. Меня мнёт и раскачивает отвратительная подвижная, почти живая среда, и вырваться некуда, потому что повсюду растеклось это зловонное, липкое море, и кричать уже не о чем. Одна остроотточенная мысль нотой соль-бемоль первой октавы стучит внутри головы и рвётся наружу, в Ночь:
«Прочь! Прочь! Прочь!»

                                                                                                                                                                          29 августа - 5 сентября 1989
Карта сайта
Гостевая книга
Контакты
Новости
Фотоработы
Сочинительство
Афиша
Пресса
Роли
Резюме
Авторский театр
Главная страница
Актёр / режиссёр                                  
Олег Дмитриев
© Олег Дмитриев , 2009 ·  Все права защищены  ·  По всем вопросам обращаться к  администрации сайта
Художественный руководитель
ПЕРСОНАЛЬНЫЙ САЙТ
А К А Д Е М И Ч Е С К И Й
МАЛЫЙ ДРАМАТИЧЕСКИЙ ТЕАТР - ТЕАТР ЕВРОПЫ
Постановки

История Снов
[Медиафайлы]
[Избранное. Читает автор. Аудиофайлы]
[Здравствуй, Вокзал, запустенья достигший...]
[Проклятая!..]
[Молитва]
[Сентябрьской ночью я снова проснулся...]
[Сегодня я мир ощущаю свечой]
[Властелин Снов]
[Есть понятье "стекло"...]
[Ужасно боюсь в доме свечи тушить...]
[Я только благодарю... < симметричные стихи >]
[Вопиющее пророчество]
[Ухожу в щель...]
[Предчувствие новой весны]
[Люди, звери и стихии накануне Нового века]
[Потерявшему свет...]
[Нервность запрокинутых ресниц...]
[Зодиакальное происшествие]
[Рыбный век]
[Гарцующие прочь по выжженным холмам...]
[Охота на рысь]
[< Дорога в небо >]
[Запись Сна #4 < письмо >]
[Колыбельная]
[Шли Великие Коты...]
[Задумано сильно...]
[Жажда Сна]
[До успенья]
[Новый Прометей]
[Инженерному замку]
[Когда ты откроешь окно...]
[Нас застало врасплох Рождество...]
[ГИМН СОЛНЦУ]
[Хочу из горла выронить стихи...]
[Предчувствие ясности - знак катастрофы...]
[Не распознать причины вероломства...]
[На звёздах пыль не укрывает света...]
[Покуда живы, как душисты...]
[Охота]
[Запись Сна #5 < письмо >]
[Крамола]
[Запись Сна #6 < письмо >]
[Эротическое богохульство]
[Бедный Жак]
[Когда июнь в разгаре...]
[Музыка]
[Месса антихриста]
[Отрину Вас, отождествлю с бедою...]
["Заклятие огнём и мраком"]
[ЗАКЛЮЧЕНИЕ]
Олег Дмитриев                                                     История Снов
Валерии
[Вместо предисловия или "Кто может отнять мои Сны?"]
ПРОЛОГ. КОНЕЦ БЕССОННИЦЫ. ПЕРВЫЙ СОН
Запись Сна #1 < письмо >
СТРАХ. Семизначный цикл
TRANSITION
ИНЖЕНЕРИЯ БОЛИ
ЗВЕРОВСТВО И ЖИВОТВОРСТВО
МЕЖДУРЕЧЬЕ < несостоявшийся цикл >
ЯВЬ
КРАМОЛА
Запись Сна  #2 < метасценарий >
Расстоянье любви
Явь < языком Сна  >
ПРОЧЬ
Игра в спектры
Повод плакать
Повод смеяться
Повод любить
Белая лилия в разрезе
Запись Сна #3
«Эта вода… Эта вода…
В ней яд…
Прочь!»

Б.Г.
ПОБЕДИТЕЛЬ ВРЕМЕНИ
ПРОЧЬ